Главная

Об этом городе без малейшего преувеличения можно сказать — он был, есть и будет; перефразируя известную песню — был, есть и останется Вечным. Тому, кто оказался в этом городе, открывается панорама мировой истории с древнейших времен и до наших дней: холмы, видевшие республику, на которую равняются современные демократии; дворцы и храмы — наследие величайшей в истории человечества империи; катакомбы первых христиан, церкви и соборы, прославившие в веках христианскую религию; монументы Нового времени, включая помпезный шедевр «новой античности» — мемориал Виктора Эммануила, и приметы сегодняшнего дня — неоновые сполохи рекламы, модернистские архитектурные проекты, автомобильные «пробки» на запруженных улицах. Попав в этот город, бродя по его улицам, словно наблюдаешь и переживаешь наяву «спресованную» историю человечества, переходишь из эпохи в эпоху, из века в век. И достаточно трудно избавиться от ощущения неправдоподобности происходящего: неужели на самом деле ты там, где когда-то основал поселение Ромул, где вершил славные дела «народ квиритов», где требовал разрушения Карфагена Катон, где пришел к власти, а затем пал Цезарь, где безумствовал Нерон, где утвердил Святой Престол апостол Петр, где творили Бенвенуто Челлини и Микеланджело, Торкватто Тассо и Джанлоренцо Бернини.

Из описания многократно выстиранной тоги, которое оставил нам Марциал, ясно, что эта одежда не слишком хорошо выдерживала чистку, и, без сомнения, когда император устраивал гладиаторские бои, то, по крайней мере, верхние ряды, где сидела публика попроще, представляли собой великолепную выставку старых, потертых тог.
Обо всем этом я думал, бродя по Римскому форуму солнечным летним утром. Каково было бы вдруг оказаться в имперском Риме, и чтобы вокруг тебя кипела обычная жизнь Форума. Как интересно было бы наблюдать сотни людей в тогах. Я узнал бы по красным сандалиям сенатора, спешащего в Сенат; по одеянию с красной полосой определил бы авгура, идущего кормить священных кур; заметил бы щеголя в дорогой тоге; и простого горожанина в поношенной — должно быть, оба явились сюда свидетельствовать по какому-нибудь делу. И, без сомнения, профессиональное чутье свело бы меня с писателем, с кем-нибудь вроде Марциала.

Было бы интересно воочию увидеть этого человека, чье суровое, твердое лицо так хорошо нам знакомо по различным изображениям — в императорских носилках, с шествующими впереди ликторами; смотреть на него и помнить, что в молодости он форсировал Медуэй и вел второй легион Августа вдоль побережья Гемпшира, в западные области.
Священная дорога вела к храму Весты, где весталки поддерживали священный огонь. Как удивительно, что столь важная улица так узка и всего лишь около восьмисот ярдов длиной. Видя ее сейчас, пустынную, запущенную, заросшую сорняками по обочинам, трудно поверить, что это действительно знаменитая Виа Сакра, дорога, которая когда-то с утра и до вечера была заполнена народом.
Именно в начале Виа Сакра Гораций встретил своего навязчивого собеседника — человека, которого мы все знаем и который мучил его своей болтовней до самого Форума.

Напрягая каждый мускул, чтобы не обнять монахиню или не наступить на босую ногу францисканца, висишь в набитом битком зеленом римском автобусе, теоретически — держась за поручень, а на самом деле — уцепившись за что угодно или за кого угодно, лишь бы удержать равновесие. На первый взгляд нет ничего более неприступного на свете, чем общественный транспорт в Риме. Так как большинство римлян проводит жизнь, спеша утром на работу, днем — домой, на обед, после сиесты — обратно на работу и, наконец, вечером, после работы, домой, то существуют четыре «часа пик», когда на автобусных остановках образуются не то что очереди — толпы.

Мне всегда нравилось возвращаться домой прохладной ночью. Пинии стояли в ореоле отраженного света, тропинки сбегались в полосу полной темноты, окаймленную огнями Рима. Таинственные даже при свете дня, ночью сады Пинчьо и сады Боргезе приобретают мистическое очарование. В этой части Рима ничего не строили с древних времен; здесь был удивительный дворец Лукулла, здесь он разбил волшебные сады и давал свои знаменитые пиры, которые со временем принесли ему большую славу, чем победа над Митридатом.
Самым быстрым способом разбогатеть в имперские времена было сделаться губернатором какой-нибудь провинции; и частенько те, что похитрее, доили Империю, а потом, подобно Лукуллу, разбогатев в Азии, возвращались в Рим, чтобы вести здесь роскошную жизнь и поражать современников своей экстравагантностью. Сады Лукулла раскинулись на вершине холма Пинчьо, но сам дворец, с его портиками, библиотекой, залами для пиров, распространился на южный склон, туда, где сейчас Испанская лестница.

Итак, я доходил до террасы, с которой любому туристу в Риме случалось наблюдать закат за собором Святого Петра. Внизу лежала Пьяцца дель Пополо, по бледным камням которой сновали туда-сюда люди; автомобили въезжали через Порта дель Пополо — бывшие некогда въездом в Рим для экипажей. В центре площади, старой и безразличной ко всему, такой старой, что ничто больше не имеет для нее значения, стоял обелиск, который был древним уже тогда, когда Август привез его из Египта и поместил в тени Палатина, в Circus Maximus. Все колесницы проезжали мимо этого обелиска, поскольку он находится в центральной части дистанции; и вот теперь он продолжает взирать на римлян, все еще спешащих, все еще старающихся перегнать друг друга.

1 Изогнутая, искривленная стена (ит.).

На площади три церкви, все они посвящены Святой Деве, и самая интересная из них — слева от меня, укрытая деревьями террасы. Это Санта-Мария-дель-Пополо, прямо за воротами. Церковь была построена в XII веке, чтобы изгнать отсюда дух Нерона, который, как рассказывали, имел обыкновение бродить по склонам холма Пинчьо и сидеть в обществе зловещих ворон под старыми орешнями.

Лукулл первым ввез вишни из Азии в Италию, а потом и в Западную Европу. Плутарх также рассказывает историю о Цицероне и Помпее: как они, случайно встретив Лукулла на Форуме, решили выяснить, правда ли, что знаменитый эпикуреец почти ничего не ест, когда обедает один. Так как близилось время обеда, а Лукулл в тот день не устраивал пира, они спросили, не могут ли отобедать у него сегодня. Он смутился и предложил перенести обед на завтра, на что они не согласились. Тогда он послал сообщить своему управляющему, что намерен отобедать в зале Аполлона; и когда все трое прибыли, для них был готов умопомрачительный пир, один из тех, которыми славился хозяин дома. Оказалось, что каждой комнате во дворце соответствовал свой уровень, свой размах развлечений, свое меню, и управляющему достаточно было знать название комнаты, где собирался обедать хозяин, чтобы устроить подобающий прием.
Но вовсе не призрак Лукулла блуждает по ночам в садах на холме Пинчьо. Лукулл мирно покоится под грудой соловьиных язычков. Нет, здесь обитает призрак Мессалины, убитой в залах дворца. Эта потрясающая женщина присвоила сады через столетие после смерти Лукулла, отняв их у своего врага, Валерия Азиата. Затравив этого жестокого человека до смерти, она завладела его имуществом, и сады особенно пришлись ей по душе.

Возможно, Агриппина, которая утвердилась в императорском дворце после нее, способствовала распространению о ней дурных слухов. Мессалине было всего двадцать шесть, когда она умерла, — слишком мало, чтобы успеть совершить все те безобразия, которые ей вменяют в вину. Однако в ту ночь, когда бедному Клавдию сказали, что она еще хуже, чем его бывшие жены, Мессалина, поняв, что все-таки навлекла на себя гнев этого слабого человека, бежала в сады Лукулла, надеясь переждать там бурю. Возможно, задуманное ей бы удалось, если бы вольноотпущенник Нарцисс очень скоро не рассказал, где ее искать. Трибун с отрядом гвардии тут же отправился в сады, имея приказ умертвить императрицу. Ее нашли там, где искали. Она сидела на полу дворца и рыдала в объятьях своей матери, которая держалась в тени все годы процветания и величия дочери, а теперь бросилась к ней, чтобы утешить ее в несчастии. Когда женщины поняли, что ворота открыты, и услышали шаги солдат, Лепида попробовала убедить дочь оставить этот мир, как подобает римлянке, то есть самой лишить себя жизни.

Это тот самый миг, когда наступает ночь. Улицы странно освещены в сумерках, они подсвечены розовым, потому что мягкий вулканический туф пропитался за день солнцем и сохранит его до утра. Стены домов приобретают оттенки шафрана, розы, персика, тротуары мягко лучатся, как будто лава помнит доисторические пожары. Купол Святого Петра — на том берегу Тибра, на фоне последних красных полос на небе — теперь черный. Колесница солнца умчалась, пыль от ее колес улеглась; и над Римом зажглись первые звезды.

Мне нравилось бродить по одиноким лощинам среди кустарника. И я думал: как же печальны эти места, таинственны, волшебны — впрочем, как и все в Риме, населенном призраками. Сады опоясаны рядами пиний, вызывающих в памяти симфоническую поэму Респиги, в них есть Целые «улицы» атласных магнолий, высоких, словно дубы; и сумрачные лавры, и падубы. Итальянский обычай поставить статую или бюст в каком-нибудь пустынном месте придает таким старым садам пугающую языческую значительность. Робкий христианин может здесь испытать внезапное желание осенить себя крестным знамением, потому что уши его уже готовы услышать странную музыку, а глаза подозрительно вглядываются в темные кусты, ожидая, что из них появится одинокий, полузабытый божок.
Вы переходите из дикости и заброшенности садов Боргезе к упорядоченности примыкающих к ним садов на холме Пинчьо: геометрически правильно расположенные клумбы, дорожки, аллеи, знаменитые римляне (Наполеон-то, конечно, — чужой!) на мраморных постаментах. Римский нос всегда был отличной мишенью, и если вы однажды заметите, что у Агриппы или Вергилия носа не хватает, то всего лишь через день-другой с удовлетворением обнаружите, что недостающий орган быстро приставлен департаментом градостроительства, привычным к такого рода пластическим операциям и располагающим широким выбором носов для подобных случаев. И еще я хотел бы предупредить всякого, кто достаточно богат, чтобы купить бюст или статую у торговцев с Виа дель Бабуино: лишь одна из сотни античных статуй дошла до нас с неповрежденным носом. «Пятьсот-шестьсот голов, откопанных на моей памяти, — писал Ланчиани, — все, за исключением дюжины или двух, без носов».

Однако очень трудно теперь, сидя на обломке мрамора на Форуме, вообразить суету в этом пустынном месте, представить себе паланкин, плывущий над головами по узким улицам, и прибывшего в нем богатого человека, сопровождаемого толпой прихлебателей, среди которых, может быть, есть и раб, чья должность называлась nomenclator, и в чьи обязанности входило помнить имена и занятия всех клиентов хозяина. Он нашептывал их на ухо своему господину, а людям льстило, что богатый человек их помнит. Лизоблюд — очень древняя должность, и в самом полном, то есть в самом неприглядном своем воплощении, она существовала в Риме. Этот человек, одетый в тогу с хозяйского плеча, льстил, шептал комплименты, обязан был с благодарностью принимать приглашения на обед, заранее зная, что его-то угостят вместе с самыми бедными гостями, самой плохой едой и дешевым вином. Он вовсе не обязательно был слабым никчемным человеком, он был, скорее, социальной проблемой. Ему не было другого занятия. Гордость не позволяла ему стать просто прислужником, а государство поощряло его лень бедняка. Это для него императоры строили удивительные, невероятные мраморные термы, цирки, амфитеатры.

Дело было таким важным, однако, что ему выделили четыре дополнительные клепсидры.

1 «Полдень настал!» (лат.)

Марциал адресовал одну из своих эпиграмм болтливому адвокату:

Громко крича, ты просил о семи клепсидрах для речи,
Цецилиан, и судья волей-неволей их дал.
Много и долго зато говоришь ты, и, все нагибаясь
К фляжке стеклянной своей, теплую воду ты пьешь.
Чтоб наконец утолил ты и голос и жажду, все просим,
Цецилиан, мы тебя: выпей клепсидру до дна.

Должно быть, это было потрясающе — проникнуть в Юлиеву базилику, — сейчас-то там лишь пустые постаменты и потрескавшиеся полы, — когда проходили centumviri 2, и водяные часы тихо капали, отмеряя время, и восемьдесят судей в белоснежных тогах сидели на скамьях, а по обе стороны от них сидели знаменитые адвокаты. В день большого судебного процесса огромная базилика не могла вместить всех, кто приходил послушать; верхние галереи тоже были полны народа, мужчины сидели на одной стороне, женщины на другой.

Я бросил взгляд на эту великолепную панораму, а затем дальше, на крыши Рима, на купол собора Святого Петра, теперь охраняемый четырьмя антеннами Радио Ватикана. Это — один из самых прекрасных видов в мире, и когда я стоял в лучах заходящего солнца, весь пейзаж, с куполом в центре, с усыпальницей Адриана, Святым Ангелом на ее крыше и длинной, темной грядой Яникула слева, — весь пейзаж приобрел изысканную цветовую гамму, которая является не последним достоинством Рима. Это даже не закат, летом это какое-то остаточное свечение, которое так чудесно выглядит с Пинчьо. Солнце село. Золотистый свет, который, казалось, все еще поднимался от него, разлился по городу. Очертания купола резче вырисовывались теперь на фоне неба, где розовый цвет постепенно сместился к западу и поднялся вверх, чтобы смешаться с оставшейся густой синевой летнего итальянского дня.

Никто в Риме вам ничего не расскажет: предполагается, что вы либо все уже знаете, либо достаточно умны, чтобы узнать все самим. Это в первую очередь относится к необъяснимому и причудливому расписанию работы музеев, галерей и других общественных мест. Итак, если вы приложите некоторые усилия, чтобы узнать, почему же Наполеон помещен среди знаменитых римлян, что поначалу кажется столь странным, то вам откроется, что он здесь находится по праву — поскольку именно его архитектор, Валадье, перепроектировал Пьяцца дель Пополо. Ему же принадлежит проект садов Пинчьо.
Стена, окружающая Рим, которая поставлена под довольно странным углом, чтобы заключить внутрь холм Пинчьо, в этом месте носит название Muro Torto1. Это единственный отрезок стены, который не ремонтировался и не укреплялся Велизарием, так как жители убедили его, что сам святой Петр присматривает за этим участком; и действительно, с этой стороны варвары никогда не нападали.